РЕКВИЕМ НЕ ПО АДРЕСУ ИЛИ ВЫСШИЙ СМЫСЛ? ПОЧЕМУ КОБЗОН ПОМЯНУЛ ЗВЕЗД У ЧЕРНОБЫЛЬСКОГО КОТЛА
Выход Иосифа Кобзона на телемарафоне «Чернобыль» с песней-посвящением ушедшим коллегам (артистам, музыкантам, поэтам) на первый взгляд казался дичайшим мезольянсом. Люди ждут разговора о ликвидаторах, радиации и спасении нации, а Иосиф Давыдович заводит мемориальный список эстрадного цеха. Но в этом и заключался весь «поздний Кобзон» — он превратил трагедию мирового масштаба в личный акт прощания с уходящей эпохой. Сеттинг: Памятник при жизни и после неё 1990 год. Кобзон уже тогда был «министром песни», человеком-монолитом. Телемарафон для него был не просто благотворительностью, а трибуной. И если Градский спрашивал о судьбе России, то Кобзон решил напомнить, что пока рушатся реакторы, из жизни уходит целая культура, которая эту страну когда-то строила. Разбор полетов: Почему песня об артистах на атомном марафоне? Смерть как общая категория Для Кобзона Чернобыль стал катализатором чувства конца. Он понимал, что «как прежде» уже не будет — ни в экологии, ни в искусстве. Поминая Высоцкого, Даля или Миронова на фоне чернобыльских титров, он выстраивал единый ряд национальных потерь. Мол, радиация убивает тела, а забвение и время убивают душу культуры. Это был его способ сказать: «Мы теряем всё и всех сразу». Эффект «Священного монстра» Кобзон всегда считал себя хранителем традиций. Выбор песни об артистах — это была попытка сакрализации эфира. Он превратил телемарафон в некое подобие церковной службы, где он, как главный жрец, зачитывает «помянник». Почему не о пожарных? Потому что о пожарных скажут дикторы, а Кобзон пел о том, что болело лично у него — о дыре в культурном косте, которая в 90-е ощущалась не менее остро, чем дыра в реакторе. Безопасный пафос Петь о конкретных виновниках аварии или о реальном ужасе лучевой болезни было слишком рискованно и физиологично. Кобзон же выбрал тему вечности. Артисты, которые «ушли в небо», — это понятный, отработанный десятилетиями образ, который гарантированно выжимал слезу у домохозяек. Это был профессиональный ход: перевести страшную, непонятную техногенную катастрофу в русло привычной эстрадной грусти. Итог Исполнение Кобзоном песни об ушедших звездах на «Чернобыле» — это триумф неуместности, ставший символом времени. Он пел о своем, наболевшем, используя декорации большой беды. Это был реквием по старой стране, которая умирала вместе с героями его песен и лесами Полесья. Жестко говоря: пока страна боролась с цезием, Иосиф Давыдович боролся с забвением своего круга интересов, и сделал это с таким напором, что спорить с ним в тот момент никто не решился. Посмотрите как это было, может быть вы не согласны: https://rutube.ru/video/c4588a990a2eac80da1094b607e6d2e2/
Выход Иосифа Кобзона на телемарафоне «Чернобыль» с песней-посвящением ушедшим коллегам (артистам, музыкантам, поэтам) на первый взгляд казался дичайшим мезольянсом. Люди ждут разговора о ликвидаторах, радиации и спасении нации, а Иосиф Давыдович заводит мемориальный список эстрадного цеха. Но в этом и заключался весь «поздний Кобзон» — он превратил трагедию мирового масштаба в личный акт прощания с уходящей эпохой. Сеттинг: Памятник при жизни и после неё 1990 год. Кобзон уже тогда был «министром песни», человеком-монолитом. Телемарафон для него был не просто благотворительностью, а трибуной. И если Градский спрашивал о судьбе России, то Кобзон решил напомнить, что пока рушатся реакторы, из жизни уходит целая культура, которая эту страну когда-то строила. Разбор полетов: Почему песня об артистах на атомном марафоне? Смерть как общая категория Для Кобзона Чернобыль стал катализатором чувства конца. Он понимал, что «как прежде» уже не будет — ни в экологии, ни в искусстве. Поминая Высоцкого, Даля или Миронова на фоне чернобыльских титров, он выстраивал единый ряд национальных потерь. Мол, радиация убивает тела, а забвение и время убивают душу культуры. Это был его способ сказать: «Мы теряем всё и всех сразу». Эффект «Священного монстра» Кобзон всегда считал себя хранителем традиций. Выбор песни об артистах — это была попытка сакрализации эфира. Он превратил телемарафон в некое подобие церковной службы, где он, как главный жрец, зачитывает «помянник». Почему не о пожарных? Потому что о пожарных скажут дикторы, а Кобзон пел о том, что болело лично у него — о дыре в культурном косте, которая в 90-е ощущалась не менее остро, чем дыра в реакторе. Безопасный пафос Петь о конкретных виновниках аварии или о реальном ужасе лучевой болезни было слишком рискованно и физиологично. Кобзон же выбрал тему вечности. Артисты, которые «ушли в небо», — это понятный, отработанный десятилетиями образ, который гарантированно выжимал слезу у домохозяек. Это был профессиональный ход: перевести страшную, непонятную техногенную катастрофу в русло привычной эстрадной грусти. Итог Исполнение Кобзоном песни об ушедших звездах на «Чернобыле» — это триумф неуместности, ставший символом времени. Он пел о своем, наболевшем, используя декорации большой беды. Это был реквием по старой стране, которая умирала вместе с героями его песен и лесами Полесья. Жестко говоря: пока страна боролась с цезием, Иосиф Давыдович боролся с забвением своего круга интересов, и сделал это с таким напором, что спорить с ним в тот момент никто не решился. Посмотрите как это было, может быть вы не согласны: https://rutube.ru/video/c4588a990a2eac80da1094b607e6d2e2/